Николай Максимов: «У меня лично к Лисину претензий нет. Все мы бизнесмены»

304
Интервью. Основатель «Макси-групп» строил компанию в отрасли черной металлургии, а состояние заработал на инвестициях в фондовый рынок. За что он сейчас судится с самым богатым человеком России?

Николай, где вы до сих пор постоянно жили?
– Сын учится в школе в Англии, дочь – в университете. Я на самом деле все лето прожил в Сочи. А прошлой зимой был в основном в Праге, в то время сын ходил в детский сад. Никак не то, что я сбежал или еще что-нибудь. На этом никто не заостряет внимания, но последние три года мы финансируем проекты. То, что я делал когда-то на Урале, готовил площадки в Калуге, Воронеже, Тольятти в рамках «Макси-групп», теперь я продолжаю самостоятельно – в Татарстане (Лениногорск) и Владимирской области (Ковров). На сегодня там завершается этап проектирования. Во Владимирской области к концу 2010 года была полностью готова проектно-сметная документация на инфраструктуру для сталеплавильного комплекса – это основа. В Лениногорске она появится к весне. В июне начнется строительство. Уже инвестировали $80 млн, в ноябре выплатили первые 10% стоимости прокатного стана. В частности, за границей я неделю назад вел переговоры с фирмой Siemens-VAI на предмет покупки у них модуля по производству плоского проката, который мы хотели когда-то установить в Тольятти. От этой идеи я тоже не отступаю, будет третья площадка – в Рязани или в другом месте.
Неужели в России выпускается недостаточно плоского проката?
– На севере Италии, в Кремоне, где еще Страдивари скрипки делал, живет господин Арведи, совершивший революцию в производстве плоского проката. Он поставил одну линию 10 лет назад, которую ему сделал Mannesmann, и потом доводил ее до ума. В 2009 году, во время кризиса, Арведи довел и запустил еще одну линию, потому что завод был даже тогда рентабелен и загружен заказами. У него себестоимость производства на этапе от жидкой стали до рулона на 40% ниже, чем на производствах, выпускающих аналогичную продукцию в Европе. То есть, внедрив такую технологию даже у нас в России, где лист, главным образом, идет на экспорт, он все равно будет в рынке. Даже если не будет внутреннего спроса, даже если не будет конъюнктуры. Но, естественно, мы ожидаем, что будет конъюнктура: через год, через семь лет, через пятнадцать, но когда-то она все равно будет. Иначе… Африка нас обгонит.
Вы скрывались от уголовного преследования?
– Не вижу смысла скрываться, хотя уголовное дело на меня открыто. Да, из нас пытаются сделать преступную группу, я – организатор, Малышев (генеральный директор «Макси-инвест» – «Ф.») – разработчик схемы, финансовый директор обеспечивал платежи, генеральный директор «Макси-групп» заключал контракт. Например, есть такой эпизод : я даю «Макси-групп» займ в 7,3 млрд рублей по соглашению с НЛМК, потом, согласно договору, требую вернуть их обратно. Мне отдают только 5,9 млрд. Проходит 2,5 года с того момента, и вдруг летом 2010-го появляется письмо от руководства «Макси-групп», где говорится, что 5,9 млрд рублей я то ли украл, то ли вывел. И на основании этого происходит арест.
Арест счетов?
– Да, моих. Несколько странно, вам не кажется? Но суд разберется, наш гуманный суд разберется рано или поздно. Судов у нас идет много, в том числе разбирательство в МКАС (Международный коммерческий арбитражный суд – «Ф.») по основному имущественному спору по договору от 22 ноября 2007 года. Я надеюсь, что в январе – феврале мы получим окончательное решение, подведение черты. Или вывод активов: мне по-прежнему принадлежит вторая половина «Макси-групп» – что есть, то есть.
Примерно так: если рассматривать каждый в отдельности суд или спор, то вроде все нормально. Но если посмотреть под другим углом? Мы с НЛМК договорились о стоимости бизнеса в $3 млрд на 22 ноября 2007 года. Я получил только 7,3 млрд рублей, из которых 1,4 млрд зависли в «Макси-групп», а 5,9 млрд рублей арестованы. То есть сегодня, спустя три с лишним года, по большому счету, я имею ноль. Это за продажу контрольного пакета. А оставшиеся у меня 50% минус 1 акция в «Макси-групп» – это доля в одном из самых убыточных предприятий России по итогам 2009 года, которое находится в состоянии банкротства. Они уже ничего не стоят. Получается, что сегодня, оценив с господином Лисиным компанию в $3 млрд, минус долг в $1,8 млрд, пусть даже $2 млрд, то есть миллиард в остатке, я на сегодня имею ноль. Не важно, арестованы или не арестованы. Просто возьмем 22 ноября 2007 года и 22 января 2011 года.
Слушайте, но ведь если бы сделки не было, вы бы и так оказались в нуле – в кризис с таким долгом компания не выжила бы.
– Поэтому я в принципе доволен тем, что сейчас есть. Понимаю, что если бы не продал, то к концу 2008 года имел бы очень бледный вид с этими активами. Я лично ему (Владимиру Лисину – «Ф.») благодарен за то, что он провел предприятие через кризис, что оно работает, выпускает продукцию, люди получают деньги. События в духе «Эстара» или Виктора Макушина (владелец группы МАИР – «Ф.») для меня были бы очень неприятны. Я Макушину вообще предлагал, когда мы еще занимались ломопереработкой, построить завод вместе. Но он хотел один делать бизнес в то время. А потом, когда мы занялись темой мини-заводов, мы опять опередили. И поэтому нам повезло, что мы все-таки первый завод в 2005 году перезапустили, а второй – в 2007-м.
Другое дело, почему нам давали кредиты все эти рискованные годы? Ведь строить – всегда риск. А мы вдруг все построили, то есть $2 млрд кредитов превратились в оборудование и продукцию, которая стала приносить прибыль. Мы создали добавленную стоимость. И с этой добавленной стоимости хватало денег на обслуживание долгов. Мы даже еще не вышли полностью на проектную мощность, не сделали кое-каких линий прокатки, но все равно за 2007 год, когда я еще контролировал ситуацию, мы полностью обслужили все долги, более того, по предварительным отчетам, которые мы видели, «Макси-групп» получила прибыль.
Если подумать, то я сейчас, впервые за много лет, которые занимаюсь бизнесом, а я им занимаюсь с 1991 года, не испытываю проблем с деньгами. Именно последние три года. На полном серьезе. Я всегда привлекал – инвестировал, привлекал – инвестировал. Начинал с кредита в 75 тыс. рублей, полученного в Свердлсоцбанке в начале 1992 года. А в кризис 1998-го мы этот банк купили: понадобилось 6 лет от первого кредита в 75 тыс. руб. Потом мы его продали, как и другие непрофильные предприятия, чтобы делать мини-заводы. Это большой бизнес. По нашим прикидкам, те мини-заводы, которые мы хотим сделать в Коврове и Лениногорске, стоят примерно по $800 млн каждый. Меньше мне уже неинтересно. У меня есть команда, с которой я прошел путь от мартеновских печей на мазуте до двух современных заводов, которые по технико-экономическим показателям в первых рядах в Европе, не говоря о России. Имеются в виду производительность, себестоимость, расход электроэнергии или энергоресурсов на тонну продукции.
Те самые два завода, которые сейчас НЛМК достраивает на Урале?
– Да. Мы же вышли в середине 2007 года на долю в 20% рынка по арматуре. Не имея ничего в начале 2001-го. И все равно тема продолжается, пусть даже в усеченном варианте. Мы хотели когда-то в Ревде поставить трубный стан. То есть Ревда должна была превратиться, по идее, в трубопрокатный завод. Березовский – в метизное производство, Нижние Серги – в арматурное. И так, мы планировали 6 млн тонн стали и, соответственно, продукции. С высокой добавленной стоимостью, чтобы конкурировать за лом. Но сейчас, когда запустился Первоуральский завод, Андрей Комаров запустил там сталеплавильный комплекс…
В смысле, модернизировал.
– Нет, построил полностью.
Разве не на базе старого?
– Мы тоже на базе старого. Снесли все и построили новый комплекс на базе старой площадки. Комаров тоже построил с нуля – не было там сталеплавильного комплекса. ТМК тоже сделал Северский трубный завод, сейчас на Ашинском метзаводе запустили печь. Магнитка в год перерабатывает до 5 млн тонн лома в двух своих электропечах, у каждой емкость 250 тонн. То есть, когда мы начинали, ломообразования на Урале хватало, был даже избыток. Сейчас на Урале наступил момент, когда лом завозят с Поволжья, из Сибири, с Севера. Поэтому мы хотели производить продукцию с высокой добавленной стоимостью. Мы понимали, что конкурировать за сырье можно лишь на трубе, на метизах, а арматура должна быть поточной для выхода на низкую себестоимость. Поэтому мы в одном месте хотели поставить сталеплавильный комплекс с одной печкой на 2 млн тонн и одну линию на 2 млн тонн: загрузили лом, через час получили арматуру. Сейчас, занимаясь проектированием и подготовкой площадок в Лениногорске и Коврове, мы просто хотим повторить свой прежний опыт, но с более современными прокатными станами, более современными сталеплавильными комплексами, чем даже в Ревде. Ничего нового в этой теме для меня нет. А вот технология Арведи по производству плоского проката для России очень свежа.
Где вы собираетесь плоский прокат выпускать?
– Пока рассматриваем площадку в Рязани. Но не есть догма, что именно здесь.
Не догма, что в России?
– Нет-нет, в Рязани – не догма. Хотя, может быть, даже в Казахстане или в Белоруссии. Таможенный союз, если он действительно будет нормально работать, рано или поздно превратится в экономический. Как показывает последнее время, Запад не очень-то хочет брать к себе Казахстан или Белоруссию. И Украину он не так быстро переварит. Фактически мы идем к единой валюте. Так почему не сделать завод в Казахстане, например, по сорту или по листу? Это одно из направлений, которое можно рассматривать. 15 лет назад Китай производил порядка 100 млн тонн стали. В прошлом году он произвел 627 млн тонн. В шесть с лишним раз выросли объемы производства, и все это потребляется внутри страны. Если мы хотим встать на эти же рельсы, на путь модернизации, инновационного развития, то кто будет обеспечивать движение? Масса заводов, которые устарели морально и технологически?
То есть вы говорите, что НЛМК оставил вас фактически без денег.
– Я не говорю так, что он меня оставил без денег. Это если смотреть сегодня. Естественно, я имел в конце января 2008 года 5,9 млрд рублей, которые сейчас арестованы.
Тогда из каких средств вы собираетесь инвестировать в два завода стоимостью $800 млн каждый?
– Вы, наверно, слышали, что у меня есть акции Сбербанка. Они чего-то стоят.
1,6%, правильно?
– Этих денег мне хватит запустить завод в партнерстве, не важно, с банком или стратегическим инвестором.
Ведь я работал всегда на Урале, моя большая ошибка в этой сделке, что я не нанял нормальную юридическую компанию, которая бы все четко прописала. И тогда, наверно, в договоре не было бы скользких моментов, которые сегодня дали возможность по-другому трактовать эту формулу. И, пожалуй, не было бы судов. Но это уже издержки моего роста. На Урале нас это никогда особо не волновало. Ведь я в первый раз продавал предприятие такого масштаба. Заключением контракта занимались я, Саша (Александр Малышев – «Ф.») и наш штатный юрист. А с той стороны присутствовала юридическая компания, имеющая офис с видом на Кремль. И вообще, когда тебя хлопают по плечу и говорят: «Коля, да ты что… да ты будешь всем управлять, мы же будем с тобой вместе работать, ты будешь развивать, а я буду лишь заниматься финансами и сбытом…»
Владимир Лисин хлопал?
– Конечно, кто же еще. И когда большой человек с тобой так, а я там, на Урале, просто Коля Максимов, все равно это как-то действует. Психологически. Мне когда-то сказал Анисимов Василий Васильевич, когда не получилось у меня сделки с Усмановым. Я спросил: «Василий Васильевич, ну подскажите, как? Я же из провинции, не понимаю, кому продать, что делать?». Он говорит: «Посмотри в интернете, Лисин бегает по рынку с кэшем и не знает, что купить. И он никого не кинул. Но ты имей в виду, мы все бизнесмены». И как в воду глядел. Все мы бизнесмены. Это нормально, моя недоработка была с точки зрения юридического обеспечения. Надо признать, что Лисин тянул «Макси-групп», исполнил сделку, заводы работают. Почему для нас это важно? Потому, что все проблемы можно было бы легко списать на меня: Коля все плохо сделал и сбежал. А мне надо работать дальше. Я с этого начал, для нас главное – не получить с Лисина какие-то деньги, а сохранить репутацию, прежде всего перед банками. Ведь мы ни один банк, начиная с 1992 года, не бросили и не обманули. Что такое – привлечь $2 млрд. Мы же непрерывно брали, брали и брали. Если бы мы где-то с кем-то жульничали, то нам и не давали бы. А нам дали $2 млрд – маленькой компании, которая с нуля все начинала. И не было у меня поддержки ни на областном уровне, в лице губернатора, ни, тем более, на федеральном.
«Эстар» Вадима Варшавского тоже много кредитов набрал…
– Не надо сравнивать депутата Госдумы с Колей Максимовым. Совсем не все равно, есть связи или нет связей. Мне много раз предлагали за мои годы лечь, смириться, крышу или что-нибудь в этом роде. Я старался всегда двигаться самостоятельно. Потому что мне неинтересно там. Когда-то мне предлагали в Думу идти. Я понял для себя, что должен либо жить ради власти и денег или же спокойно проводить время с семьей в Сочи, уделяя внимание бизнесу больше со стороны стратегии и обеспечения деньгами. Последние 5 лет моя работа была такая: мне готовят встречу, я приезжаю к банкирам и начинаю говорить, убеждать. Видно, получалось неплохо, потому что в итоге нам давали финансирование. И мы всегда так: взяли деньги, что-то построили, заложили, снова взяли деньги, опять построили, заложили. И так два завода. В советское время за это время давали как минимум звезду, правильно? В наше время – уголовное дело. Я когда-то верил, лет пять назад, даже считал, что если таких, как я, найдется тысяча человек в России и если каждый построит заводик на миллиард, то мы будем жить и развиваться не хуже Китая. Но после того, как я столкнулся даже не с конфликтом этим, а вообще с отношением к тебе и с теми механизмами судебной и исполнительной властей…
Неужели до этого вы никогда не сталкивались? Имея бизнес с 1991 года?
– Только на уровне Арбитражного суда Свердловской области: поставка-непоставка сырья, оборудования, кранов. Обычные хозяйственные споры на уровне юристов компании. Я такой человек, всю жизнь хожу без охраны, летаю на самолетах и езжу на поездах открыто потому, что у меня нет страха. Я никого и никогда не кинул. Это дает мне возможность не бояться, чувствовать свою правоту. Так и здесь: я не чувствую своей неправоты, что я где-то кого-то, включая последние три года, кинул, нагрел или требую незаконно.
Когда возник конфликт? Конфликт возник в 2009 году, не в 2008-м. После того, как был выведен актив в июне 2009 года в рамках взыскания залога по кредиту. И вот тогда я понял – меня кидают. До этого были «непонятки», но не глобального характера, такие часто бывают среди собственников. Все, имею в виду аукцион, было подготовлено втихую, исподтишка. Тогда я все понял. Потому что я оставался членом совета директоров «Макси-групп», а о том, что компания проводит аукцион, не знал. И сообщение о нем публиковалось в каком-то региональном приложении, а не в оговоренном издании.
В тот момент вы пытались с Владимиром Лисиным поговорить? У вас же есть контакты, могли спросить, что происходит?
– В данном случае я даже не просил вторую часть денег, потому что понимал: кризис. Окончательный расчет я потребовал только в декабре 2009 года. Потому что понимал: в кризис не стоит этого делать. Я не испытываю никаких моральных угрызений, что я требовал лишнего у Лисина или у НЛМК. По тем 1,4 млрд рублей, которые зависли в «Макси-групп», вообще много странных вещей. Например, когда суд в течение двух лет отказывается рассматривать дело под предлогом, что это не в его юрисдикции. Сейчас мы дошли до Страсбурга. Теперь вот еще один суд отказался рассматривать дело по существу ареста – мы тоже обратились в Страсбург. Вывод имущества через аукционы и отказ судов рассматривать мои требования по существу – еще одно нарушение Европейской конвенции. Думаю, через полгода в Страсбурге у меня будет принято три заявления в рамках одного конфликта – уникальный случай для России.
В чем суть исков в Страсбургский суд?
– Отсутствие доступа к правосудию в рамках российской правовой системы и лишение частной собственности. Вот, пожалуйста, решение суда при рассмотрении кассационной жалобы по аресту счетов: «Суд не будет рассматривать по существу, потому что проходит следствие». Ведь следователь даже не представил в суд основные документы, принес только заявление от «Макси-групп» о хищении 5,9 млрд рублей. А где договор о перечислении денег от меня в виде займа и соответствующая платежка? Где платежка о перечислении денег мне – возврате этого займа? Посмотрев всего лишь эти три бумажечки, можно понять – ущерба нет. Возврат мне предоставленного мною обычного займа, обычный возврат кредита. Два с половиной года «Макси-групп» почему-то не замечает «хищения» этих $200 млн, и вдруг летом 2010 года пишется ходатайство начальником службы безопасности по доверенности директора, который через некоторое время увольняется. Понятно, что размывается ответственность. Чтобы потом можно было сказать: каждый ошибся, но умысла не имел.
Когда я разуверился в Лисине, как в партнере? Долгое время все-таки считал, что есть трудности, есть кризис, что сейчас развивать компанию не время, нет конъюнктуры. Ведь контрольный пакет продавался с непременным условием инвестиций и реструктуризации долга. Такие же переговоры и с Усмановым, и с Мордашовым шли именно на этих условиях. Я не собирался продавать компанию, у меня была возможность продать отдельно УЗПС, чтобы решить текущие проблемы, тот же Пумпянский (Дмитрий Пумпянский, владелец ТМК – «Ф.») хотел купить «Свердлвтормет»…
Сколько вам предлагали за отдельный завод?
– Мы хотели за УЗПС (Уральский завод прецизионных сплавов) получить $400 млн, Мордашов предлагал $200 млн. Мы отложили и занялись темой с Усмановым. Поговорив с Усмановым, снова пришли к Мордашову уже со стратегией и обязательным условием развития всей компании. Потому что в приложениях есть строительство Березовского сталеплавильного завода, площадки в Калуге. А сейчас пытаются представить так, как будто бы речь велась о продаже компании. Но ведь я собирался вложить деньги обратно в компанию. Сейчас мне говорят: почему я дал и забрал обратно займ. Но одновременно, когда я вложил $300 млн, Лисин тоже должен был вложить $300 млн. Не захотел. Более того, пошли предложения: пусть мои $300 млн используются для погашения текущих кредитов. Хотя в соглашении ясно сказано, что реструктуризацией должен заниматься НЛМК – это было обязательство НЛМК сверх оговоренного объема инвестиций. Потому и продавали. Непременное условие, которое возлагалось на покупателя, – урегулировать вопросы рефинансирования. А весь кэш должен был идти исключительно на развитие.
Я хочу работать в России, хотя понимаю, что для бизнеса условия опасные, мягко говоря. И даже не для моего. На Урале я занимался одними проблемами. Но все-таки я там родился, за мною были заводы, и за мною было 16 тыс. человек работающих. Заводы нельзя было остановить, людям нужно было платить зарплату. Но здесь я сегодня могу инвестировать, скажем, $300 млн, а завтра выходит судебное решение, все опечатывают, забор ставят и пломбочку. Зависли $300 млн.
Почему же вы так упорно хотите продолжать делать бизнес в России?
– А я уже не хочу один. Потому и сказал: ищу банк или финансового стратега. Скажем, сталеплавильный комплекс построить, чтобы начать выпуск заготовки, стоит вместе с инфраструктурой $600 млн. В идеале я бы хотел вложить $200 млн, $100 млн – стратег, а $300 млн – банк. Мы построили. Но я буду уже не один, а со стратегом и банком. Стратегом может выступить металлург, могут местные власти, хотя для этого уже политический ресурс требуется. И с банком я уже не поскользнусь на том, что по какой-то причине меня перестанут рефинансировать.
Например, из-за кризиса?
– Не только. В 2007 году в одном госбанке мне было сказано, вернее, моему генеральному директору: иди и договаривайся с металлургом – указали на одного – о нашем кредите тебе. Даже не о кредите, а о пролонгации. Представьте: давать деньги в течение 5–7 лет строительства – риск огромный. А сейчас, когда завод стоит и выпускает продукцию, рисков уже никаких, а в пролонгации отказали. Никто же не предполагал, что будет кризис. И у нас были короткие деньги: двухгодичные или годичные, но всегда в течение 7 лет, если подходит срок, то нам пролонгируют. А тут вроде все стоит, требуется в очередной раз пролонгировать на год-два. Даже наличных не надо. И мы ни разу никого не кинули с точки зрения обслуживания. И в этот момент нам не дают, объясняя рисками. Ведь явный заказ. Какие риски, если основной, проектный риск – период строительства и выход на проектную мощность – уже прошел? Это были сентябрь – октябрь 2007 года.
И кому вы «наступили на хвост»?
– Никому. Но все понимали, что нашим следующим шагом после выплавки стали и прокатки по арматуре мы начнем выпускать следующие виды продукции. Сейчас там должен был стоять трубный завод минимум на полмиллиона тонн, причем он был бы самым современным в России. Выпускал бы насосно-компрессорные трубы – самый дорогой вид. Для начала. Потом уже все остальное.
Я вел переговоры очень серьезно, даже писали, что я уже продал Усманову. С Мордашовым мы очень близко подошли. Лисин был третьим. Металлурги поверили на тот момент, что мы действительно становимся игроками. Но это не значит, что они объединились и прямо спланировали все. Так получилось. И Лисин просто предложил больше примерно на $200 млн к оценке бизнеса.
Вы хотели продать УЗПС?
– Но Мордашова больше интересовала Калуга – стратегически верный проект в тот момент. Мы там далеко продвинулись с точки зрения проектирования, собрали все технические условия. Чтобы построить, нужно два года. Плюс в России нужно еще минимум два года, чтобы получить техусловия и закончить проектирование. Потому Ковровом и Лениногорском мы стали заниматься еще в 2008 году. А там то «Татнефть» не согласовывает, то природоохранные органы, то воды нет, то электроэнергии… Очень сложно в условиях России найти площадку, чтобы она удовлетворяла по всем параметрам. Надо, чтобы и ломообразование было, и сбыт для мини-завода. Много нюансов.
Что «Макси-групп» собой представляла на момент продажи контрольного пакета?
– Три действующих завода в Свердловской области. Порядка 40 регионов вторчермета. Часть проектов, которые нужно было сразу финансировать, вошли в инвестиционную программу, подписанную формально: Калуга, Березовский, трубный стан в Ревде. Был предусмотрен график на 2008 год, показан минимум вложений по каждому проекту. И прописано прямо по годам и месяцам, сколько должно инвестироваться в каждую площадку. А часть проектов разрабатывались в рамках «Макси-групп», но как обязательное приложение к инвестпрограмме они не вошли: Новосибирск, Воронеж, Тольятти. Они требовали некоторого уточнения. Мы уже в рамках новой, капитализированной «Макси-групп» будем их рассматривать и перерабатывать.
Не совсем понятно, из чего сложилась оценка в $3 млрд.
– Мы опирались на оценку Pricewaterhouse­Coopers и на аналогичные производства, которые котировались на бирже. $3 млрд – это $1,5 тыс. за каждую из 2 млн тонн жидкой стали и производства арматуры, которые уже стояли на балансе «Макси-групп». Котировки в то время были, в зависимости от степени передела и сырьевой независимости, около $2 тыс. за тонну на тот момент. И мы продавали с дисконтом в 25%.
Но мало того, обязательным условием продажи было развитие. Не было вариантов продать только действующие заводы в Сергах или Ревде, а площадки оставить себе. Это не интересовало ни нас, ни Лисина. Поэтому НЛМК обязался инвестировать в проекты деньги от акционеров плюс прибыль, которую будет зарабатывать «Макси-групп», плюс обеспечить рефинансирование долга. Потому что основную прибыль мы должны были получить от капитализации второго пакета.
Все равно не сходится: вот НЛМК платит из расчета в $3 млрд, а при этом один из трех действующих мини-заводов стоит всего лишь $400 млн.
– На тот момент там прокатка только строилась. Действовал только метизный передел. И большой задел с точки зрения прокатного цеха, а также постройки там сталеплавильного комплекса. Там можно было через полтора года иметь мини-завод. Что покупатель получал за $400 млн? Мини-завод мощностью 1,5 млн тонн стали и катанки – конечного продукта для производства метизов, который бы стоил по тем временам около $3 млрд. А нужно было инвестировать дополнительно $600 млн. То есть $400 млн он отдает нам, $600 млн вкладывает, а в итоге получает производство мощностью в 1,5 млн тонн, умножаете на $2 тыс., и выходит $3 млрд.
Метизы – это очень дорогой передел. Но даже катанка сейчас там выпускается такого качества, которую не выпускают нигде в России до сих пор. Для своего завода по производству метизов «Северсталь» сейчас берет катанку в Финляндии.
Ваши текущие проекты – Ковровский и «Татсталь» – изначально были за пределами сделки с НЛМК?
– Их вообще не существовало в тот момент. Мы их начали с нуля в 2008 году. Когда поняли, что здесь не получается по разным причинам вести совместный бизнес, то мы занялись поиском новых площадок. Не рассчитывая на вложения со стороны «Макси-групп».
Оплата контрольного пакета «Макси-групп» проходила двумя траншами по $300 млн. Когда должен был пройти второй?
– После проведения аудита, юридического и финансового.
Который должен был состояться в разумные…
– …сроки. В соглашении написано, что мы должны провести совместную финансово-юридическую проверку, составить расчет задолженности и привлечь финансового консультанта для проверки соответствия этих расчетов соглашению. На все 90 дней. Но потом, под видом уточнения задания для аудиторов, начались предложения со стороны НЛМК изменить формулу. И фактически, изменяя формулу, мы изменяли цену. У нас лежит масса писем с предложениями изменить формулу, фактически уменьшить стоимость компании. В этом и была проблема. Уже придя к власти в «Макси-групп», им стало проще пытаться изменить свое понимание соглашения. Если бы они пытались изменить соглашение до подписания, тогда нормально, в этом суть обсуждения. А после подписания – это уже давление.
Значит, сначала все время отодвигается срок оценки.
– Отодвигается. Под разными причинами отодвигается.
Затем вам не выплачиваются вторые $300 млн. Другая сторона предлагает изменить формулу оценки. Но в течение последних полутора лет никаких действий вы, по сути, не предпринимаете.
– Начинается кризис, и я понимаю, что не время…
А вы с Владимиром Лисиным обсуждали, что из-за кризиса можно отсрочить второй платеж?
– Была только одна встреча. Лисин пригласил меня в свой офис в январе 2009 года – в самый разгар кризиса. Он сказал: «Коля, смотри, мое предприятие (имеется в виду НЛМК) упало в стоимости в 10 раз. Ты же понимаешь, что я тебе дорого заплатил. Ты перепиши на меня все бесплатно». Я с этим не согласился. На что мне было сказано: «Ты же понимаешь, мне дешевле заплатить судьям, чем тебе». Я ответил: «Поступайте, как считаете нужным». После мы с ним не встречались и не вели никаких переговоров. Уже в июне состоялся аукцион, а потом пошли уголовные дела. Там я понял, что уже деваться некуда, и обратился в МКАС – требовать расчет.
На что вы сейчас рассчитываете?
– Прежде всего, я хочу строить. Строить в России. Программа минимум – не потерять репутацию. Потому что без репутации сложно рассчитывать на кредиты.
Неужели теперь, когда приходите в банк, вам говорят: «Вы Лисина кинули, поэтому денег не дадим»?
– Такого нет. В банке смотрят на кредитную историю. Если я в течение 20 лет кого-нибудь из банков кидал – для них это показатель.
Но такого не было.
– Такого не было. Но посмотрите, что писалось в 2009 году: жулик, кинул, вывел и все прочее. Я не ввязывался в эти разговоры. Я ждал, когда пройдет время. И когда у нас появятся уже аргументы. И вот сейчас аргументы появились: кризиса нет, стоимость компании такая-то была, столько-то получил, суды почему-то не берутся рассматривать, фактически отказывают. Почему Страсбургский суд берет, а российский Высший арбитражный суд – мы же много кассаций и жалоб подавали на всякие аукционы – не берет. Только одну взял Верховный суд и то лишь после Страсбурга. У нас самый гуманный суд. Только к кому он гуманный?
На сайте НЛМК есть череда постановлений, которые говорят, что вы, собственно, нарушили, совершили ряд противоправных действий.
– Давайте почитаем вместе. Вот, например, постановление про аукционы, в котором, как заявляет НЛМК, суд подтвердил законность проведения аукционов. На самом деле там написано, что исследования обстоятельств аукциона не проводится. А в требованиях отказать, потому что Максимов не имеет права на иск. И все три инстанции вместе с надзорной приходят к нулевому результату. Почему не имеет права на иск? Потому что он является акционером «Макси-групп», а с аукциона актив продавала не сама «Макси-групп», а ее дочка. То есть он не акционер, хоть и акционер материнской компании. А раз не акционер, значит, в праве на иск отказать. Вот если бы директор «Макси-групп» подал… Но он не подает почему-то, хотя с убытками продано, по заниженной цене. Кому выгодно? Однако, директор «Макси-групп» пишет заявление, что я вывел 5,9 млрд рублей.
А почему здесь, на сайте, не вывешено постановление, например, Липецкого суда, когда НЛМК обращается с иском в миллион рублей к «Макси-групп» по своему же договору займа? Обращается в суд, хотя, как мы помним, существенным условием сделки со мной было их обязательство по реструктуризации кредитного портфеля.
Тогда в ходе заседания исковое требование было увеличено с 1 млн до 700 млн, «Макси-групп» в ходе того же заседания иск признает, и суд решение принимает. Позднее это является основой для преднамеренного, управляемого ими банкротства «Макси-групп».
Почему это не вывешивается на сайте НЛМК? И почему это делается в Липецке?
Если 5,9 млрд рублей, полученных от НЛМК за «Макси-групп», арестованы, на что вы покупали акции Сбербанка?
– Я их покупал еще в 2008–2009 годах, очень дешево – по 20 рублей, а сейчас они стоят около 100 рублей, и брал кредиты с плечом в 100–200%.
Как говорят, большая доходность может быть только там, где риск. Откуда у вас была уверенность, что надо покупать акции «Сбера»?
– Можно было покупать и акции НЛМК, они тоже в 10 раз упали. Без разницы. Более того, часто пишут о «Сбере», но у меня в 2008–2009 годах также были пакеты «Норникеля», ВТБ, просто я не раскрывал этого. Сейчас остались только акции Сбербанка. Например, акций ВТБ в 2008 году у меня было не меньше, чем Сбербанка. Более того, в 2008-м я потерял много денег на бирже, под $100 млн. А в 2009-м хорошо заработал.
И сейчас что осталось из этих портфельных инвестиций?
– Хватит на то, чтобы финансировать проект. Игра на фондовом рынке для меня кончилась. Хотя бы даже потому, что начались аресты. Доходность уже не та, а риски большие. То есть можно держать акции вместо денег. Положил – и пусть лежат. Но без плеча. А я и в 2008-м, и в 2009 году все время держал плечо от 100 до 200%.
Вы лично принимаете решение о покупке акций?
– Лично.
Кто давал такое плечо?
– ВТБ, «Тройка», «Уралсиб», «Ренессанс».
Акции Сбербанка – это мои риски. И риски банков, которые мне давали деньги. Но они хорошо заработали на этом. И я хорошо заработал. Но мог и проиграть. Поэтому в марте 2009-го я собрал своих и сказал: ребята, имеющихся у меня денег не хватит на то, чтобы финансировать проект. Если я проиграю, мы разойдемся. Если выиграю – продолжим.
Сейчас, как видите, сижу здесь, финансирую проекты, причем в период, когда на меня оказывается психологическое давление. А я все равно финансирую. Почему я это делаю? Ведь нелогично, по большому счету. Правильно?
Выглядит нелогично.
– Потому что у меня все-таки есть вера, что в этой стране будет опять что-то хорошее. Если рассматривать только последние два года – может, и плохо. Но если рассмотреть последние 20 лет, то позитивная динамика есть. Я всегда рассматриваю в динамике. Я еще хочу поработать лет 20. И думаю, что эти 20 лет снова будут периодом роста. Я готовлюсь к этой конъюнктуре.
Как таковые деньги меня не интересуют. Просто ради денег я бы мог в Бразилии или где-то еще в мире заводы строить. Я с 2000 года сам не занимаюсь управлением бизнесом, живу в Сочи. Я больше занимался здоровьем и образованием последние 10 лет. Мне именно здесь было интересно сделать проект. На жизнь мне много денег не надо. Когда я начинал бизнес, для меня было проблемой купить машину, отремонтировать ее, квартиру. Потом был период, когда мне хотелось ради гордыни сделать компанию большую, быть знаменитым или пойти во власть.
Давать интервью журналу «Финанс.»…
– Может быть. Даже были предложения в Думу пойти и все прочее. Но в 2000 году в Ревде – маленьком городке под Екатеринбургом – были выборы мэра. Там два крупных производства: Среднеуральский медеплавильный завод и наше предприятие – Нижнесергинский метизно-металлургический завод. От нашего завода была кандидатура. И от их завода. Я понял, какая это грязь. И после этого никогда не участвовал ни в чем подобном.
Как вам удалось вообще выжить в этом достаточно жестком металлургическом бизнесе вот с такими романтическими взглядами?
– Никто не верил. До последнего никто не верил, что мы запустим печь. Сначала металлурги не верили, что мы найдем финансирование, когда мы объявили планы. В 2005 году, когда мы запустили электропечь на первый миллион, губернатор удивился, что у нас все работает. И вот после этого у нас начались проблемы. Мы запустили вторую печь, сделав большой сталеплавильный комплекс, в 2007 году, на второй миллион. Но разрешение на строительство этого второго миллионника мы получили спустя почти год.
То есть после запуска.
– Никто не мог уже нас остановить, потому что были рабочие, которым нужно было платить зарплату. Сколько мы прошли препонов с точки зрения получения разрешений… Хотя вроде бы все просто: вот один комплекс, рядом второй на одной территории того же завода.
Сейчас проще?
– Сейчас все то же самое. Просто мы уже не можем что-либо сделать наперед или торопиться, потому что за любое нарушение получим судебное решение. Поэтому мы хотим все сделать правильно: проект, согласование. Чтобы было все от и до. И тогда, имея такой пакет, мы будем привлекать банк и инвестора. Есть задача – начать в 2011 году строить фундамент. От фундамента до пуска – полтора года.
Себестоимость одного сталеплавильного завода – $600 млн. А какова рыночная стоимость после окончания строительства?
– После запуска сталеплавильного производства, то есть с выпуском только заготовки, – не менее миллиарда. Добавленная стоимость – $400 млн. Чтобы построить прокатный цех, нужно еще $200 млн. И все это фактически изначально, имея только $200 млн. При хорошей конъюнктуре, конечно. Сейчас ее еще не видно. Сейчас на нас смотрят, как в 2004 году. Дескать, никакой конъюнктуры нет, зачем ребята что-то там делают? Но в 2005 году мы вовремя запустили и никогда не испытывали проблем со сбытом. Уже в 2006-м был дефицит по сорту и по арматуре. В 2007-м ее завозили не только из Молдавии, Украины и Белоруссии, а даже из Турции, из Египта некоторые партии были. И не хватало. Потом бум сошел на нет. Но он все равно рано или поздно начнется. А мощностей в России не хватало, чтобы удовлетворить докризисную потребность. И не надо думать, что докризисная была самой великой. В расчете на одного человека мы явно строили меньше, чем нужно. Какая самая большая проблема у человека? С жильем. Все хотят улучшить, прежде всего, жилищные условия.
Каким бизнесом вы занимались изначально? Тоже металлургией?
– В 1994-м мы купили контрольный пакет Ревдинского завода по обработке цветных металлов. А до того три года – обычная торговля. Занимались в основном бартером. Покупали, скажем, трубы на Первоуральском новотрубном заводе, поставляли их на «Калининградбумпром», там брали бумагу для кондитерской фабрики, которая рассчитывалась с нами конфетами… Чем только мы не занимались. Производством – с 1992 года, когда мы начали поставлять лом на «Уралэлектромедь», получать от него медную заготовку для «Камкабеля», «Камкабель» нам отдавал катанку, и уже катанку мы реализовывали «Сибкабелю». Поняли, что тема меди очень интересная, и приобрели завод через акции. Он уже был в упадке, два месяца не платил зарплату. В 1996-м смотрим – в Ревде валяется еще один завод, РММЗ, который мы тоже приобрели. А потом поняли, что черная металлургия гораздо интереснее цветной. Как раз тогда изучили тему мини-заводов.
И какой это год был?
– 1998-й, наверное. Потому что в 1996–1997-м мы только поднимали предприятие.
Вы уже в 1998 году думали о строительстве мини-заводов?
– Да. А в 1999-м я впервые попал на Молдавский металлургический завод – первый такого рода. И оттуда в итоге к нам приехал в 2002 году Богданов Николай Александрович. Лучший металлург, можно сказать, в нашей стране. Он до сих пор у меня здесь работает в Коврове. На нем все и держится. После мы занялись темой мини-заводов и в течение двух лет все непрофильные активы продали. Оставили лишь ломоперерабатывающие предприятия и три площадки: Ревда, Уральский завод прецизионных сплавов в Березовском (продукция предназначалась в основном для военной техники, а потому завод стоял) и Нижнесергинский завод с невероятно устаревшим мартеновским производством на мазуте.
Удивительно, все в то время еще занимались торговлей, а вы решили строить мини-заводы. Не просто производить, а еще и заводы строить.
– В то время у всех не хватало оборотки, и каждый пытался выжить за счет другого. Ненормальный режим: сегодня есть, завтра нет, а послезавтра тебе могут вообще не продать, потому что предприятие обанкротилось. Встал вопрос: где перерабатывать? И тогда мы поставили цель перерабатывать уже не в катанку, а в трубу (медную, латунную) и в пруток (латунный, бронзовый). Встал вопрос об ОЦМе (Ревдинский завод по обработке цветных металлов – «Ф.»). Мы купили контрольный пакет через акции за $1 млн в течение полугода. Потом пришли ребята с бывшим директором и сказали: а у нас 25%. Или ты у нас покупаешь, или у тебя будут большие проблемы. Я сначала не поверил, потом понял, что у меня большие проблемы с налоговой, милицией – проверки одна за другой. В итоге я заключил с ними договор и в течение 6 месяцев выкупил у них за $1,5 млн ненужный мне пакет в размере 27%. Контрольный пакет мне обошелся дешевле.
У нас были очень старые заводы. Если бы сейчас я начинал заново, то никогда бы не строил на тех площадках. Просто я не понимал тогда, думал: вот сделаю печь-ковш, и все будет хорошо. И будет тогда счастье. Только когда я сделал печь-ковш, стало понятно, что не хватает электросталеплавления, потому что мартеновская сталь не подходит по качеству. А оно тянет за собой освобождение близлежащей территории: по новым нормам в радиусе полукилометра площадки мы должны были снести 200 частных подворий. Раньше этого не нужно было. То есть когда мартены стояли и загрязняли в 10 раз больше, а выпускали в 10 раз меньше, все было в норме. А если ты ставишь электроплавильную печь, которая загрязняет в 10 раз меньше, а выпускает в 10 раз больше, – надо высвобождать территорию. Потому что новое производство.
Если бы все заново, я бы тогда не в Ревде ставил, а в деревне, в 50 км – дешевле и меньше вопросов. И ни с кем в Ревде не сталкивался бы. То есть там был очень хороший опыт.
Вообще за последние три года я получил тоже очень хороший опыт. Теперь я понимаю, как надо работать. Что тяжело работать без «крыши»…
А какая может быть «крыша»? В современной ситуации?
– Всякие бывают «крыши»: административные, политические, финансовые, стратегические. Например, мы, привлекая НЛМК, также рассчитывали иметь «крышу» – в виде реструктуризации долга, имени для привлечения кредитов, административного ресурса. Войти в любую дверь проще НЛМК, а не Коле Максимову.
И для вас самой удобной «крышей» сейчас мог бы стать…
– …стратегический партнер, который, в итоге, выкупит предприятие, когда оно выйдет на проектную мощность. Хоть Лисин, например, хоть инвестбанк.
Вы готовы вести дела с Владимиром Лисиным?
– А какая разница? У меня лично к Лисину претензий нет. Все мы бизнесмены. Здесь же нужно принять во внимание, почему так произошло. Он понял, что инвестировать и в 2008-м, и в 2009-м годах – это абсурд. И я тоже понимал, что инвестировать в новое производство в то время – это абсурд. Представьте, мы бы построили в Березовском в прошлом году завод. И кому он был бы сейчас нужен?
Как вы видите мировую с Владимиром Лисиным, и вообще, видите ли ее?
– Нет проблем. Пусть он сформулирует.
А вы формулируете? Можете сформулировать через нас, прямо сейчас.
– На нас выходили в последний год «случайно» и с предложением «давайте попосредничаем», но мы понимали, что это вроде намек – дайте свои предложения.
Кто выходил?
– Финансовые учреждения, с которыми я работаю. Мы всегда формулировали, что не против, но дайте предложения. Я свои предложения в 2009 году давал.
Можете повторить?
– Нет. Потому что эти предложения были сделаны, когда якобы посредник пришел ко мне, собравшись действовать в моих интересах. А назад они вернулись, на мой взгляд, в непотребном виде. Цифры были очень маленькие, просто смешные.
Все-таки, как теперь можно выйти из этой ситуации? Только судиться в судах – не выход, насколько я понимаю.
– Нет. Суды уже подходят к концу. Но то, что самый богатый человек, подписав три года назад соглашение о покупке на таких-то условиях… А сейчас, через три года, не рассчитался… Не важно, что он пишет на сайте.
На сегодняшний день меня больше интересует развитие и репутация. Уже всем, во всяком случае, думающим, людям понятно, что я ничего не украл из «Макси-групп». А рассчитались или нет – решит наш гуманный суд. Мы работаем и живем с теми людьми, где мы живем и работаем. Здесь ничего не поделаешь. Я всегда считал, что нужно работать с тем материалом, который есть. Хотелось бы больше хороших людей. И чтобы государство было заинтересовано, как минимум, в инвестициях. И не просто говорить, а что-то для этого сделать. И все должны быть равноудаленными. На мой взгляд.
То есть, какого-то конкретного предложения Владимиру Лисину у вас сейчас нет.
– Встретиться. У меня есть предложения.
Какой суд для вас сейчас является принципиальным?
– В Страсбурге меня больше интересует, лично ко мне российская судебная система подходит избирательно или неизбирательно. МКАС разбирается с формулой, зафиксированной в соглашении. Если считать так, как здравый смысл подсказывает, то дебет с кредитом не плюсуются. Но если МКАС решит, что плюсуется, что поделаешь. Значит, действительно, будет прецедент, что можно так считать всегда и ссылаться на это решение. Если дебет с кредитом – нормально, думаю, следующие бизнесмены уже не будут ходить в этот суд.
И еще я такой сделал вывод: у нас все крупные бизнесы имеют корни на Западе. Я никогда ни одной компании и ни одного счета не имел на Западе, работая на Урале. Теперь понимаю, что нужно выстраивать только так. Значит, и налоги, и владельцы, в конечном итоге, будут на Западе. Но это абсурд! Проработав 20 лет в бизнесе, я прихожу к тому, что нужно делать, как все.
Например, проводить сделку по английскому праву.
– Конечно. Вот теперь у меня опыт есть, уже следующие договора буду заключать по английскому праву. Я за эти три года многому научился.
Сколько лет сейчас вашим детям?
– Сыну 8 лет, дочерям – 21 и 30.
Как вы думаете, они будут жить в России?
– Не знаю. Дочь учится на последнем курсе, говорит, что ей предложили работать в приличной российской финансовой компании с отделением в Лондоне. Работа и там, и здесь. Говорит: лучше подожду – после окончания института могу получить предложение от иностранной компании.
На самом деле, как сделать карьеру в России девушке или молодому человеку? Девушке лучше всего получить образование там, поработать в иностранной компании и вернуться в Россию. И ты в 25–30 лет сразу будешь котироваться. Или, например, у меня сейчас племянник учится в Институте стали и сплавов здесь на втором курсе. Я ему советую окончить институт здесь, проработать годик-два на производстве, а затем получить второе образование по специализации «электросталеплавление» или «конвертерное производство» на Западе. Проработаешь там годика два-три, предположим, у Арведи в Кремоне, и в 30 лет ты вернешься. И будешь котироваться как специалист, которых единицы. Именно производственник, а не управленец. Попробуй в 30 лет попасть на любое предприятие, предположим, на Магнитку, где команда устоялась. Будешь простым инженером, пока не освободит место начальник цеха, а он освободит, лишь уйдя на пенсию. А на его место желающих еще сто человек. Но когда приходит человек с подобным образованием со стороны, то директор или хозяин будет видеть, что есть 60-летний начальник цеха и молодой парень со свежими взглядами и уникальным опытом. Думаю, что он попросит или передвинет начальника цеха на почетную пенсию или советником сделает. Сейчас это единственный способ, как без роду и племени и без папы с мамой можно пробиться. Хотя вот дочери я еще недавно говорил: ты пойми, я прошел определенную школу, и тем, кем стал, и то, что имею, я сделал сам, пройдя 1990-е, распад Союза. Новое законодательство, налоги. Вот мой тебе совет, говорю, а это было в прошлом году: давай оканчивай второй курс (всего три) и после колледжа уезжай на Кубу. Там сейчас как наш 1986 год. И им предстоит все то же самое. Вопрос не в деньгах. А вот окрепнуть, развиваясь в чужой и агрессивной среде, – дорогого стоит.
Разные были ситуации. Я получил хороший жизненный опыт. И сейчас могу работать хоть где. Если даже не ориентируюсь в области журналистики или финансов, то смогу привлечь и заинтересовать людей, я умею убеждать. И хочу, чтобы дочь была не просто клерком. Если она придет в офис, где ей дадут стол, компьютер, то не будет знать жизнь так широко, как я ее сейчас знаю.
Поэтому последние три года я тоже рассматриваю как хорошую школу, которая дала понять, что такое судебная система, что такое правоохранительная система, как относятся к бизнесу в нашей стране в администрации. Не поверите, встречался с губернатором. Встреча была четыре месяца назад, и он сходу говорит: «Вы поверьте, что мне ни на столе не надо, ни под столом. Нам нужно развитие, и мы должны быть уверены, что вы будете инвестировать». Первый раз с таким сталкиваюсь. О это чем говорит? Что меняется отношение власти к инвесторам, и слава богу!
Не приди я тогда на эти заводы, они бы продолжали лежать. И ОЦМ лежал бы, и Серги. Чтобы построить там прокатные мощности, мы провели 33 км газопровода и запустили в город.
В Ревде стояло два мартена с канавой, когда металл в песок заливают. Как рабы, по технологии 200-летней давности, в яму набивали песок, заливали металл, изложницы заполнялись слитками, которые потом выкапывали и доставали. Адский труд. По 50 человек в день падало в обморок летом из-за жары: мартены, солнце и работа с металлом.
А сейчас... Новейшее эффективное оборудование. Зарплата в марте 2008 года была 28 тыс. рублей, в марте 2007-го – 22 тыс., в сентябре 2007-го, когда продавали, 24 тыс. рублей.
Мне кажется, я что-то реальное сделал. Денег себе заработал на жизнь, как я ставил целью когда-то изначально, идя в бизнес. Но мне приятно, проезжая мимо завода, понимать, что это я сделал. И мне хочется, чтобы сын, когда подрастет, тоже знал, что это папа сделал. Не важно, кому они теперь принадлежат. Он же сделал. Хотя бы даже ради этого стоит пободаться. Мелкий бизнес меня не интересует, строить гостиницу или офис я не буду.

Методические рекомендации по управлению финансами компании



Ваша персональная подборка

    Подписка на статьи

    Чтобы не пропустить ни одной важной или интересной статьи, подпишитесь на рассылку. Это бесплатно.

    Рекомендации по теме

    Школа

    Школа

    Проверь свои знания и приобрети новые

    Записаться

    Самое выгодное предложение

    Самое выгодное предложение

    Воспользуйтесь самым выгодным предложением на подписку и станьте читателем уже сейчас

    Живое общение с редакцией

    А еще...




    © 2007–2017 ООО «Актион управление и финансы»

    «Финансовый директор» — практический журнал по управлению финансами компании

    Зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи,
    информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
    Свидетельство о регистрации ПИ № ФС77-62253 от 03.07.2015;
    Политика обработки персональных данных
    Все права защищены. email: fd@fd.ru

    
    • Мы в соцсетях
    Сайт использует файлы cookie. Они позволяют узнавать вас и получать информацию о вашем пользовательском опыте. Это нужно, чтобы улучшать сайт. Если согласны, продолжайте пользоваться сайтом. Если нет – установите специальные настройки в браузере или обратитесь в техподдержку.
    ×
    Чтобы скачать документ, зарегистрируйтесь на сайте!

    Это бесплатно и займет всего 1 минуту.

    У меня есть пароль
    напомнить
    Пароль отправлен на почту
    Ввести
    Я тут впервые
    И получить доступ на сайт Займет минуту!
    Введите эл. почту или логин
    Неверный логин или пароль
    Неверный пароль
    Введите пароль

    Внимание!
    Вы читаете профессиональную статью для финансиста.
    Зарегистрируйтесь на сайте и продолжите чтение!

    Это бесплатно и займет всего 1 минут.

    У меня есть пароль
    напомнить
    Пароль отправлен на почту
    Ввести
    Я тут впервые
    И получить доступ на сайт Займет минуту!
    Введите эл. почту или логин
    Неверный логин или пароль
    Неверный пароль
    Введите пароль